Сайт использует файлы cookies для правильного отображения элементов. Если вы не выражаете согласия на использование файлов cookie, поменяйте настройки браузера.

Ok
Валентина Чубарова

«Разговоры об идентичности стали для меня просто скучными»

Йоанна - наполовину полька, наполовину русская. Родилась и выросла в Украине, но уже 20 лет живёт в Польше. Она говорит и думает на четырёх языках (включая английский), чувствует свою причастность к трём культурам и не считает, что народы чем-то всерьёз отличаются.

Йоанна Фомина, 37 лет.

Родилась в Каменце-Подольском. Семья матери — польского происхождения, по-польски дома не говорили. Бабушка водила внучку в костёл, это был главный способ поддержания идентичности: по-польски Йоанна знала только молитвы и умела читать. Отец — русский, из Санкт-Петербурга, и до сих пор там живёт.

В подростковом возрасте часто ездила в Польшу, начала учить язык, в 17 лет уехала учиться в Перемышль и после этого осталась в Польше. Социолог, кандидат наук, живёт в Варшаве с мужем и детьми.

Йоанна Фомина, фото из личного архива

Йоанна Фомина, фото из личного архива

Детство и переезд в Польшу

Валентина Чубарова: Ты можешь про себя сказать, что ты была типично советским ребёнком?

Йоанна Фомина: И да, и нет. Конечно, была очень во многом, например, в идеализации Запада, в мечтах о нём. Я помню дефицит, какой роскошью и радостью было получить в подарок какой-то дурацкий польский пенал. Так что да, типичный советский ребёнок, но вместе с тем из-за присутствия польского элемента я всегда себя чувствовала иначе, я всё же была не совсем такой, как все остальные.

ВЧ: Бабушка тебе как-то напоминала, что ты полька, для неё это было важно?

ЙФ: Для неё это было очень важно, но она ещё очень боялась. Это было известно и понятно, но в разговорах это не присутствовало. Бабушка была дочкой врага народа, её отца вывезли на Беломорканал, где он умер, так что у неё желание проявлять польскость, особенно публично, быстро отбили. Был костёл, были молитвы на польском языке, какие-то подружки, с которыми она говорила на польском — тоже украдкой, немножко. Мама этим никогда особо не интересовалась, а вот тётя перечитала всю польскую литературу, сама выучила язык, у неё были постоянные контакты, какие-то польские журналы… Вот она точно была для меня источником польской культуры и литературы. Польша была — и её не было, но с каждым годом она присутствовала всё больше.

ВЧ: А тебя всегда называли именно Йоанной?

ЙФ: Назвали в честь бабушки, Йоанны Адольфовны Милевской, русскоязычный вариант часто был Яна, чего я, честно говоря, очень не люблю. И в семье так меня называли, и в школе, и друзья: Яна, Яся. А в Польше вдруг стало намного легче всё — тут имя, которое я больше люблю, общепринятое, нормальное, с которым я себя хорошо чувствую.

ВЧ: А как ты себя стала чувствовать в Польше с русской фамилией?

ЙФ: Очень хорошо, потому что, во-первых, мою фамилию никто не распознаёт как русскую. Все её сразу автоматически произносят на польский манер с ударением на предпоследний слог, то есть Фомина. Не то, чтобы я не хотела, чтобы меня идентифицировали как русскую, но, вместе с тем, никто сразу не ставил бирочку. Сейчас я уже и представляюсь на польский манер — Фомина и всё, не нужно ни перед кем отчитываться, кто я и откуда. Но если спрашивают – охотно объясняю. Особенно в Англии часто спрашивали: о, это что-то итальянское? Я не меняла фамилию после того, как вышла замуж: уже и публикации какие-то были под этой фамилией, да и вообще слишком привыкла.

ВЧ: Когда в тебе перестали видеть приезжую?

ЙФ: Я достаточно быстро стала говорить без акцента. То есть я говорила не всегда грамотно, но первые несколько предложений я говорила совсем хорошо и меня часто принимали за местную. А это, мне кажется, меняло подход людей: эти первые пять секунд, когда какое-то первое представление о человеке создаётся, я воспринималась как «своя», и потом, когда я уже говорила, откуда я, это уже было интересно, экзотично, становилось чем-то позитивным. У поляков были свои ассоциации с Каменцем — Сенкевич, пан Володыёвский. Года через три после переезда акцент пропал совсем.

ВЧ: То есть у людей не было ощущения, что ты из-за границы?

ЙФ: Да, однажды меня какой-то молодой человек спросил «откуда ты?» — «Из Каменца-Подольского». Он говорит: «А какое это воеводство?».

ВЧ: Каким образом сейчас люди узнают о том, что у тебя русские и украинские корни?

ЙФ: Только если я хочу об этом говорить. Иногда бывает — когда уже скажешь, что вот, ты — оттуда, отсюда, говорят: «да-да-да, я вот слышал, такой акцент». Меня это очень смешит, думаю: «Чёрт возьми, я с тобой говорила столько времени! Ничего-то ты не слышал». Просто это такой элемент национальной гордости: наш язык настолько сложный, что никто не может его выучить, настолько, чтобы нельзя было отличить. Я не скрываю своего происхождения, но и как-то не кичусь ним, не выношу на первый план.

Про культуру

ВЧ: Что для тебя самое важное в русской культуре?

ЙФ: Когда-то я была влюблена в Булгакова — это и русская литература, и Киев. Конечно, Пушкин очень важен, его сказки — это часть моего детства, моего взросления. Потом я очень люблю поэзию серебряного века — Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Пастернак. А ещё я хотела писать свою первую магистерскую работу по английской филологии по Набокову и его авторскому переводу Лолиты, долго в этом копалась. Мне было интересно, что можно написать произведение на одном языке, а потом самому это переводить, учитывая всю игру слов.

ВЧ: А что из русской, украинской культуры ты хотела бы детям передать, пытаешься передавать сейчас?

ЙФ: Маршака, Чуковского, колыбельные пою на русском и на украинском — польских я просто не знаю. Стихи — вот сейчас мой троюродный брат навёз мне кучу чудесных книжек на украинском языке, тоже читаем.

ВЧ: А ты с детьми говоришь по-русски?

ЙФ: По-польски. Знаешь, мне просто так удобнее.

ВЧ: Как они тогда понимают Чуковского и Маршака?

ЙФ: Понимают, потому что я перетянула сюда свою маму, тётю и дядю, дети проводят у них каждый день около двух часов. Они с детьми говорят на русском. Но дети всё-таки отвечают на польском, и иногда родственники тоже переходят на польский. Не то что нам важно, чтобы они были больше поляками — это вопрос удобства. Язык — это инструмент, прежде всего.

Про самоощущение

ВЧ: На каком языке ты думаешь?

ЙФ: Наверное, чаще на польском. Но иногда я ловлю себя на том, что по-русски или даже по-украински. Это очень зависит от того, с кем я перед этим провела какое-то время, о чем говорила или читала.

ВЧ: Это зависит от темы?

ЙФ: От темы тоже. Если я думаю о чем-то научном, я часто думаю на английском уже — потому что пишу в основном по-английски. Предложения сами в голове выстраиваются на английском. О теме своей научной работы я на русском вообще говорить не умею. Мне надо было бы очень долго подумать, осмыслить, перевести, чтобы суметь об этом грамотно рассказать.

ВЧ: Если себя определять коротко, ты себя скорее чувствуешь русской в Польше или полькой с русскими корнями?

ЙФ: Подожди, ещё ведь Украина! Знаешь, я, наверное, себя русской бы уже даже не назвала, и конфликт в Украине здесь тоже сыграл свою роль.
И, к тому же, я в России никогда не жила, я была там всего парочку раз, и моя русскость основывается на том, что, во-первых, я знаю, что мой отец русский, и, во-вторых, образование тоже имеет огромное значение. Я ходила в русскую школу, и вся классика, литература — я на этом росла, так или иначе.

ВЧ: Больше, чем на украинской?

ЙФ: Украинская вошла уже с лицея. У нас был потрясающий учитель украинской литературы — молоденький мальчик, сразу после института. И он нас научил ценить, любить, понимать украинскую литературу и вообще украинскую культуру. Показал нам, что это не обязательно сельская культура. И тогда я начала осознанно думать об Украине и о том, что она – тоже важная часть меня, и стала больше говорить на украинском. До этого я очень стеснялась — у меня в семье все говорили на русском, причём, что забавно, именно с детьми: у меня есть двое двоюродных братьев, и с ними тоже говорят по-русски. При том, что моя мама со своей сестрой говорит на украинском. Теперь если я бываю в Украине – а бываю обычно по работе – в общественных местах всегда говорю на украинском. А с друзьями, родственниками – уже в зависимости от того, с кем как привыкла.

ВЧ: Насколько ты себя ощущаешь украинкой сейчас?

ЙФ: Украинкой в том плане, что очень переживаю за страну. Переживала за Оранжевую революцию, семья моя очень боялась, что я на Майдан поеду, но я тогда помогала иначе — немного волонтёрила как переводчик. А потом, три года назад, у меня как раз только родились дети и я даже на демонстрации в Варшаве ходить не могла особенно, очень переживала, сейчас как могу, поддерживаю украинскую армию… В украино-польских исторических дискуссиях мне украинская перспектива более понятна и близка, чем «обыкновенным» полякам. Национализмов ни в какой форме терпеть не могу, а вот патриоткой Украины назвать себя могу.

Но вообще, если говорить про идентичность, лет 10-15 назад я бы сказала, что для меня все три культуры очень важны, если бы кто-то пытался отрицать мое право называть себя россиянкой, или украинкой, или же полькой — я бы морду набила. А сейчас я об этом уже в принципе не думаю, все эти разговоры о идентичности стали для меня просто скучными и ненужными.

ВЧ: Обо всех трёх, и о польской тоже?

ЙФ: Польская важна тоже в политическом смысле, civic nationalism. Для меня важно то, что происходит в Польше, я политически активна и болею за это всё. Но я также болею за всё, что происходит в Украине, в России тоже — но это всё же немножко другое, там больше дистанция, особенно по отношению к России.

ВЧ: Какие самые положительные и самые отрицательные стороны такой двойной, тройной идентичности?

ЙФ: Положительные именно в том, что ты чувствуешь себя богаче, понимаешь какие-то вещи из разных контекстов. Я однажды была на семинаре, где какая-то полька говорила о России — вообще она её хорошо знает, но она не понимала какой-то вещи, которую я знала просто потому, что я жила в этом, я знаю, как это действует. А у неё какая-то такая теория была абсурдная… Но, с другой стороны, я уже чувствую, что я не очень хорошо пишу на любом языке. То есть есть четыре рабочих языка и получается каша в голове…

ВЧ: Неужели даже на польском?

ЙФ: Ну, польский для меня всё же чужой язык, понимаешь, я не ходила в польскую школу, формально никогда польскому не училось.

ВЧ: То есть ты до сих пор можешь быть не уверена в каких-то тонкостях значений? Бывает, что что-то надо уточнить у носителя языка?

ЙФ: Бывает, конечно! Но и на русском тоже — поскольку три похожих языка, иногда я на русском не знаю, как что-то сказать, потому что я не училась этому на русском: я знаю эту лексику на польском и на английском. И потом, забываются некоторые вещи, и ещё украинизмы в русском проскакивают, в украинском русицизмы проскакивают или полонизмы… Стыдно бывает, думаешь — боже, на каком языке ни мечтаешь говорить, всё плохо! Оказывается, что ты не можешь высказаться нормально — это очень стрессово и неприятно.

ВЧ: Видишь ли ты какие-то типичные черты национального характера — русского, польского?

ЙФ: Я вижу ватников везде — их можно по-разному называть. Вижу дураков везде — и вижу умных людей везде. И вижу, что все глупые и умные так же. Я очень индивидуально о людях думаю.

ВЧ: Как ты думаешь, что было бы, если бы ты осталась в Каменце-Подольском? Насколько ты была бы другой, другими вещами бы интересовалась?

ЙФ: Очень трудно это представить, думаю, я и так бы уехала через несколько лет, мне бы просто стало тесно. У меня совсем нет ностальгии как таковой, у меня есть интерес. Я не отмежевываюсь от этого, не говорю, что всё, я забыла, что я такая важная полька — это не так. Но вместе с тем, я не чувствую, что мне нужно быть там, что меня как-то тянет, что я тут в депрессию впадаю потому, что я на чужбине. Я очень вросла в Варшаву, я уже 10 лет здесь и 20 лет — в Польше.

ВЧ: А что бы ты сказала человеку, который в 17 лет попал в Польшу, если бы он сказал — я хочу быть как Йоанна! Какой был бы твой главный совет?

ЙФ: Быть открытым, и не быть чересчур чувствительным, не ожидать с каждой стороны негативного отношения, дискриминации, не принимать все слишком лично — потому что это очень мешает. Стоит завязывать массу контактов и выбирать людей не по их происхождению, а просто по душе.

Facebook Comments

***

Люди смешанного происхождения - совсем не редкость, и всё же большинству из нас сложно представить, каково это: быть, например, и русским, и поляком одновременно. Для них в русском языке даже слова нормального нет, только грубое "полукровка", что-то вроде русалки или кентавра: ни то, ни сё. А ведь на самом деле, они, пожалуй, богаче нас, простых "однокровок": могут больше увидеть изнутри... Мы поговорили с людьми польско-русского происхождения, принадлежащими к разным поколениями, чтобы понять: как себя ощущают эти люди? От чего зависит их идентичность, как она меняется со временем? В чём они видят свою силу и слабость?

Cоциальный антрополог, работала в РГГУ (Москва). В Варшаве - участница ассоциации "За свободную Россию", преподаватель в клубе Заварка.

Читай все статьи